Очнулся в одежде – темно. Состояние не передать – запой. Со страхом и надеждой смотрю на часы – а вдруг уже утро? Тогда хотя бы можно будет двинуться к магазинам... Нет, два ночи! Стало быть, надо переносить пытку до утра.

dno   О-о-о, пытка эта разнообразна, она не прекратится ни на секунду, никогда. Только мой друг может остановить этот ад. Теперь он у меня один остался – последней предала мать. Вот уже полгода, как на ее двери замок.

   Вся моя жизнь – это сплошная череда подлости, злобы и предательства. И только друг помогает мне примириться с этой проклятой жизнью. Но за все надо платить – нужны деньги. Хотя я и так отдал ему последнее, что можно обратить в деньги. Стало быть, он тоже предает меня. Последнее время стал со мной как-то холоден, равнодушен. Не дарит ни радости, ни душевного покоя, как было раньше. Придет, подлечит, и нет его – как не было. А я опять в забытьи, и вот, с минуты на минуту очнусь и буду снова мучиться – жить в этом проклятом мире…

   Стрелки часов тоже навроде палача – стоят на месте. Но вот, кажется, подползли к восьми утра. Можно и мне выползать, проклятый муравейник, слышу, пробудился.

   Хорошо, что я спал в одежде, а то бы сил не хватило одеться. Надо еще зайти в ванную – умыть рожу. Захожу, умываюсь, чищу пасть. Действую зубной щеткой осторожно, чтобы не вырвало. Теперь надо посмотреться в зеркало. Готов к худшему, но не к такому же! Отшатываюсь от зеркала, содрогаюсь. Мне страшно. Нужно побриться. Как? Рука не держит станок, дрожь такая, что легче себя порезать.

   Наконец, сползаю с лестницы, выхожу из подъезда. Вокруг – люди, они идут на работу. А у меня свой маршрут – предстоит обойти весь Академгородок. В надежде на чудо начинаю путь. И мне везет – почти сразу замечаю фигуру Фёдоровича. Он такой же, как я, стало быть, не все потеряно. Отлично, его тоже трясет, значит, он готов на все. С полуслова понимаем друг друга, и – вот оно! – созрел план! Задача Фёдоровича проникнуть потихоньку в свою квартиру и изъять продукты из холодильника так, чтобы дочка не заметила, а мне уж обменивать их на самогон – к самогонщице вхож я.

   Операция прошла блестяще: Фёдорович не спалился, самогон оказался в наличии. И вот, мы – обладатели литра и двух конфет. Я без закуски не могу. Теперь надо передвигаться осторожно, чтобы не нацеплять хвостов.

   Расположились на пустой детской площадке, приступили. Вместо стакана у нас обрезанная пластиковая бутылка. Я налил себе первую – грамм тридцать. Знаю, что это перевод продукта, первая все равно вылетит наружу, но вторую-то я удержу, а потом – все будет хорошо.

   Фёдорович что-то больно частит, приходится и мне − одну за одной. Где-то после третьей наступает умиротворение. Конечно, сил по-прежнему нет, руки ходуном ходят, но появляется чувство, что палач выпустил-таки меня из пыточного подвала на прогулку. Уверенность, что, пока мой друг со мной, тому больше ко мне не подобраться. Поэтому-то и злит, что Фёдорович его так усердно истребляет. Наконец, он отваливается. Мы делим остатки и расползаемся по норам. Я обессилен, но спокоен: знаю, что этих остатков хватит, чтобы мне забыться. Ах, если бы больше не надо было просыпаться…

   …Я умирал. Говорят, нет более мучительной смерти, чем от алкоголизма. Я это испытал. Я знаю все «прелести» той жизни. И вот, однажды, когда в очередной раз лежал и умирал, передо мной открылась картина всей моей жизни. Во всей своей неприглядной полноте. Я вдруг увидел сплошную череду мерзостей и предательств. Всем было на меня наплевать. А мне – на них. Всегда. А теперь мне уже ничего не нужно. Перед тем как уйти, помню, появилось еще лютое желание хорошенько напакостить предательнице-матери, алчной сволочи – невестке и бездушному брату. Но как-то сам собой заполз вопрос: «Господи, неужели это все – зачем я родился и жил? Что во мне самом хорошего, светлого? Вся моя жизнь – тьма, и она ужасна».

   Наверное, это была мольба, и она была услышана. Потому что наутро я встал, как младенец, и тяги не было. Потом было АА, в группе, куда я пришел, меня приняли как родного. Появилось много друзей, не тех, не фёдоровичей. Эти потертые дяденьки и тетеньки с радостью делились со мной всем, что знали. Они понимали меня, видно, и сами пережили то же самое. А я, наверное, был похож на человека, который бесконечно повторяет: «Теперь всё ясно, всё понятно…». Но я ничего не понимал, потому что то, что произошло со мной, понять было невозможно.

   …Сейчас я регулярно посещаю собрания АА, тяга меня по-прежнему не мучает. Начал работать по Шагам1. Ведущий занятий по БК говорит, что по окончании этой работы мы изменимся. И я ему верю. Такие, вот, дела…

Роман, Иркутск

Рис. Евгения Молева


 

   1 См. Глоссарий (примеч. ред.)